Цейтлин. И. А. Гончаров. Глава 1. Часть 1.
Введение: 1 2 3 Прим.
Глава 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
Глава 2: 1 2 3 4 5 6 7 Прим.
Глава 3: 1 2 3 4 5 6 Прим.
Глава 4: 1 2 3 4 5 6 Прим.
Глава 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Прим.
Глава 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Прим.
Глава 7: 1 2 3 4 5 6 7 Прим.
Глава 8: 1 2 3 4 5 6 Прим.
Глава 9: 1 2 3 4 Прим.
Глава 10: 1 2 3 4 5 Прим.
Глава 11: 1 2 3 4 Прим.
Глава 12: 1 2 3 Прим.

Глава первая

ЮНОСТЬ. РАННИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОПЫТЫ

1

Иван Александрович Гончаров родился в приволжском губернском городе Симбирске (ныне Ульяновске) 6 (18) июня 1812 г.1 М. Карамзин, И. И. Дмитриев, братья Тургеневы, Н. М. Языков, П. В. Анненков, Д. В. Григорович и др. Все они были дворянами и воспитывались в условиях помещичьего уклада.

службе торговлю хлебом. Симбирское купечество не раз избирало Александра Ивановича Гончарова городским головой. Из купеческого рода происходила также и мать писателя, Авдотья Матвеевна Шахторина. В 1804 г., девятнадцати лет от роду, она вышла замуж за 50-летнего Гончарова. У них родилось шесть детей, однако выжили только четверо — Николай, Иван, Александра и Анна.2

«в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев родины, переходя, в течение двадцати лет, из объятий в объятия родных, друзей и знакомых» (II, 70).

в детстве Помяловский, Решетников и другие демократические писатели 60—70-х годов. Гончаров рос в обстановке приволья и материального довольства. «Дом у нас, — вспоминал он позднее, был — что называется, полная чаша... большой двор, даже два двора, со многими постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, амбарами, птичником и баней. Свои лошади, коровы, даже козы и бараны, куры и утки — все это населяло оба двора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пшена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Словом, целое имение, деревня» (IX, 149).

Обстановка в доме «была барская: большой зал с люстрой, нарядная гостиная с портретом хозяина и неизбежная диванная»3.

 г., в 65-летнем возрасте, скончался Александр Иванович Гончаров. Воспитанием детей и раньше занималась мать писателя, Авдотья Матвеевна, которая вела его умно и строго, без излишней сентиментальности и пристрастия к кому-либо из детей. Однако руководить образованием подраставших детей ей было трудно, и в этом Авдотье Матвеевне помог крестный отец детей, Николай Николаевич Трегубов. Есть основания предполагать, что в молодости он любил Гончарову такой же трогательной любовью, какую впоследствии в «Обрыве» Ватутин испытывал к бабушке. Когда умер Александр Иванович, Трегубов поселился в «усадьбе» Гончаровых и занялся воспитанием детей.

многими декабристами. Гончаров подробно охарактеризовал Трегубова в своих позднейших воспоминаниях «На родине», где он был назван «Якубовым». В отличие от строгого буржуазного воспитания, даваемого детям матерью, Трегубов относился к ним снисходительно и баловал их. «Добрый моряк, — вспоминал впоследствии Гончаров, — окружил себя нами, принял нас под свое крыло, а мы привязались к нему детскими сердцами, забыли о настоящем отце». Ванюша Гончаров был ему ближе других детей Авдотьи Матвеевны. Этот живой, любознательный и тогда уже впечатлительный мальчик являлся его «близким спутником и собеседником». «Просвещенный человек», по позднейшей характеристике Гончарова, Трегубов занимался с ним естественными науками, учил его математике, воспитывал в будущем писателе горячую любовь к морю и морским путешествиям.

 А. Соллогуб, посетивший его проездом в 1822 г., справедливо указывал в своих воспоминаниях на шум и сутолоку, парившие на набережной, у волжских пристаней: «Тут на узкой и грязной черте прибрежья бесновался хаос. Стояли обозы с бочками и кулями. Обозчики кричали и бранились. Бабы-торговки пискливо предлагали свой товар. У кабачков толпились и раскрасневшиеся мужички, и отставные солдаты в расстегнутых шинелях, с мутными глазами, в фуражках на затылках, и нищие, и изувеченные, и глазевшие, и ребятишки, и лошади, и волы, и всякая живность. На берегу стоял живой, неумолчный стон, смешанный с говором, плеском и живым журчанием речного прибоя».

«вообразить себе что-нибудь грустнее и однообразнее его прямых, широких, песчаных улиц, окаймленных низенькими деревянными домиками и досчатыми тротуарами»4«те же, большею частью деревянные, посеревшие от времени дома и домишки, с мезонинами, с садиками, иногда с колоннами, окруженные канавками, густо заросшими полынью и крапивой, бесконечные заборы; те же деревянные тротуары, с недостающими досками, та же пустота и безмолвие на улицах, покрытых густыми узорами пыли...» (IX, 161).

«Обыкновенной истории» и — особенно полно — в «Обломове» и «Обрыве». Запоминались ему и провинциальные обыватели, жившие покойно и неторопливо. «Чиновник, советник какой-нибудь палаты, лениво, около двух часов едет из присутствия домой, нужды нет, что от палаты до дома не было и двух шагов. Пройдет писарь, или гарнизонный солдат еле-еле бредет по мосткам. Купцы, забившись в глубину прохладной лавки, дремлют или играют в шашки. Мальчишки среди улицы располагаются играть в бабки...» (IX, 161). Таким Симбирск выглядел даже в 30-х годах, когда Гончаров вернулся туда по окончании университета. Тем более патриархальным и тихим был этот город в годы детства писателя.

учиться за Волгу, в пансион одного священника, Федора Антоновича Троицкого. Его жена, немка, знавшая и по-французски, положила начало хорошему знанию Гончаровым этих языков: будущий писатель овладел ими уже в детстве. В доме Троицких Гончаров нашел заинтересовавшие его книги, возбудившие в нем пламенную охоту к чтению. Среди них были описания путешествий (Кука, Крашенинникова на Камчатку, Мунго-Парка в Африку) и книги исторического содержания. Одновременно с этим мальчик читал русские сказки и лубочные книжки о Еруслане Лазаревиче, Бове Королевиче, сочинения Державина, Фонвизина, Озерова, Карамзина, Жуковского. Много прочитал мальчик и иностранной беллетристики: разрозненные томы Вольтера, Руссо, Фенелона, романы Радклиф, Жанлис и других «в чудовищных переводах», по собственному его выражению. Впоследствии Гончаров указывал, что «повальное чтение, без присмотра, без руководства и безо всякой, конечно, критики и даже порядка в последовательности, открыв мальчику преждевременно глаза на многое, не могло не подействовать на усиленное развитие фантазии, и без того слишком живой от природы»5.

 г. его взяли оттуда, ибо мальчику пришла пора поступать в среднее учебное заведение. В Симбирске уже существовала гимназия, однако преподавали в ней плохо, к тому же А. М. Гончарова намерена была дать своим сыновьям такое образование, которое помогло бы им в будущем стать «негоциантами». 8 июля 1822 г. Ванюша был отправлен в Москву и определен в Коммерческое училище. Выбор этот оказался неудачным: возглавлявший училище Т. А. Каменецкий, карьерист и некультурный человек, заботился не столько об образовании учеников, сколько о «благопристойности» их поведения. Впоследствии Гончаров дал этому «милому училищу» резко отрицательную оценку: «По милости... Тита Алексеевича мы кисли там восемь лет, восемь лучших лет без дела! Да, без дела. А он еще задержал меня четыре года в младшем классе, когда я был там лучше всех, потому только, что я был молод, т. е. мал, а знал больше всех. Он хлопотал, чтобы было тихо в классах, чтобы не шумели, чтоб не читали чего-нибудь лишнего, не принадлежащего к классам, а нехватало его ума на то, чтобы оценить и прогнать бездарных и бестолковых учителей, как Алексей Логинович, который молол, сам не знал, от старости и от пьянства, что и как, а только дрался линейкой; или Христиан Иванович, вбивавший два года склонения и спряжения французского и немецкого, которые сам плохо знал; Гольтеков, заставлявший наизусть долбить историю Шрекка и ни разу не потрудившийся живым словом поговорить с учеником о том, что там написано. И какая программа: два года на французские и немецкие склонения и спряжения, да на древнюю историю и дроби; следующие два года на синтаксис, на среднюю историю (по Кайданову или Шрекку), да алгебру до уравнений, итого четыре года на то, на что много двух лет! А там еще четыре года на так называемую словесность иностранную и русскую, то-есть на долбление тощих тетрадок немца Валентина, плохо знающего по-французски Тита и отжившего ритора Карецкого! А потом вершина образования — это quasi-естественные науки у того же пьяного Алексея Логиновича, то-есть тощие тетрадки, да букашки из домашнего сада, и лягушки, и камешки с Девичьего поля; да сам Тит Алексеевич, преподавал премудрость, т. е. математику, 20-летним юношам и хлопотал пуще всего чтоб его боялись. Нет, мимо это милое училище!»6 М. Соловьев, впоследствии известный русский историк, отозвался об училище кратко, но определительно: «Учили плохо, учителя были допотопные»7.

«обучение» могло принести Гончарову большой вред. Однако ему помогли два обстоятельства. Во-первых, мальчик ежегодно приезжал на летние каникулы в Симбирск и общался дома с Трегубовым, который продолжал заботиться о развитии своего любимца. Во-вторых, Гончаров много занимался в эти годы самообразованием. Двадцатые годы ознаменовались в русской литературе успехами романтизма и началом развития реализма, во главе которого стоял Пушкин. Гончаров еще в ранней юности оценил этого величайшего русского писателя. Уже стариком, в дни пушкинских торжеств 1880 г., он писал Л. А. Полонскому: «Первым прямым учителем в развитии гуманитета, вообще в нравственной сфере, был Карамзин, а в деле поэзии мне и многим сверстникам, 15—16-летним юношам, приходилось питаться Державиным, Дмитриевым, Озеровым, даже Херасковым, которого в школе выдавали тоже за поэта. И вдруг Пушкин! Я узнал его с «Онегина», который выходил тогда периодически, отдельными главами. Боже мой! Какой свет, какая волшебная даль открывалась вдруг и какие правды — и поэзии, вообще жизни, притом современной, понятной, хлынули из этого источника, и с каким блеском, в каких звуках! Какая школа изящества, вкуса для впечатлительной натуры!»8. Тупая и официальная рутина Коммерческого училища столкнулась с благотворным воздействием передовой русской литературы и в конце концов была побеждена им.

прошение о его увольнении9 г., «не окончив курса учения в училище преподаваемого», как значилось в выданном юноше свидетельстве. Там же были обозначены отметки Гончарова: по русскому и иностранным языкам, географии и истории — «очень хорошие», в коммерческой арифметике — «средственные».

Гончаров решил продолжать свое образование. Есть основания считать, что он (как впоследствии и его герой Райский) намеревался одно время стать живописцем10«знал порядочно по-французски, по-немецки, отчасти по-английски и по-латыни» (IX, 100). Поступить тогда же в университет ему не удалось — в Москве свирепствовала холера, и лекции были отменены. Лишь осенью 1831 г. Гончаров без особого труда выдержал вступительные экзамены и был зачислен на филологический (или как его тогда называли «словесный») факультет Московского университета.

 I особенно возненавидел этот университет с тех пор как был арестован и сдан в солдаты студент, поэт Полежаев. «Но несмотря на это, опальный университет рос влиянием; в него, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее»11 И. Герцен. Профессорский состав этого учреждения не отличался в 30-х годах особой прогрессивностью, но в списке студентов значились имена Герцена и Огарева, Белинского и Станкевича, Лермонтова, Сатина, Пассека, К. Аксакова, Красова, Клюшникова и других.

«В университете» Гончаров идеализировал Московский университет 30-х годов, называя его воспитанников «малой ученой республикой». Если верить автору воспоминаний, над этой «республикой» «простиралось вечно ясное небо, без туч, без гроз и без внутренних потрясений, без всяких историй, кроме всеобщей и российской, преподаваемых с кафедр...» (IX, 108). В действительности университетская жизнь была не столь идилличной: припомним, например, известную историю с профессором Маловым, которому московские студенты устроили настоящую обструкцию. В 1826 г. в университете были запрещены лекции по философии И. И. Давыдова и сдан в солдаты Полежаев, в 1832 г. исключен Белинский, в 1834 г. арестованы и высланы недавно окончившие Московский университет Герцен и Огарев. Обо всем этом Гончаров даже не упомянул в своих воспоминаниях.

Прислушаемся к тем неизбежно субъективным, но характерным оценкам, которые Гончаров давал современной ему профессуре Московского университета. Ко времени поступления Гончарова на словесное отделение там уже не было А. Ф. Мерзлякова. Из профессоров, преподававших в 1831—1834 гг., Гончаров отличал историка М. Т. Каченовского за его тонкий аналитический ум и «скептицизм в вопросах науки». Философ И. И. Давыдов и историк М. П. Погодин не снискали симпатий юноши; первый — из-за его карьеристских повадок; второй — потому, что, читая «скучно, бесцветно, монотонно и невнятно», был в то же время не искренен, прибегая к пафосу «ради поддержания тех или других принципов, а не по импульсу искренних увлечений» (IX, 124). Больше ценил Гончаров С. П. Шевырева, который «принес нам свой тонкий и умный критический анализ чужих литератур, начиная с древнейших — индийской, еврейской, арабской, греческой — до новейших западных литератур». Напомним, что в те годы Шевырев еще не сделался тем тупым и реакционным педантом, на которого написал свой замечательный памфлет Белинский.

Особенно высоко оценил Гончаров профессора теории изящных искусств и археологии Н. И. Надеждина за его многостороннюю ученость по части философии и филологии, а также за его талантливую манеру изложения: «Он один заменял десять профессоров». Излагая теорию изящных искусств и археологию, Надеждин вместе с тем читал и «историю Египта, Греции и Рима. Говоря о памятниках архитектуры, о живописи, о скульптуре, наконец о творческих произведениях слова, он касался и истории философии. Изливая горячо, почти страстно, перед нами сокровища знания, он учил нас и мастерскому владению речи» (IX, 119). Это глубоко-положительное отношение к Надеждину Гончаров сохранил на всю свою жизнь12.

Гончаров получил в Московском университете подчеркнуто «филологическое» образование. Его мало интересовали чисто политические проблемы, а также вопросы общего мировоззрения, связанные с философскими исканиями. Характерен рассказ Гончарова о И. И. Давыдове, который «прочел всего две или три лекции по истории философии; на этих лекциях, между прочим, говорят (я еще не был тогда в университете) присутствовал приезжий из Петербурга флигель-адъютант и вследствие его донесения будто бы лекции были закрыты. Говорили, что в них проявлялось свободомыслие, противное... не знаю чему. Я не читал этих лекций» (IX, 99). Невозможно представить, что с подобными лекциями не познакомились бы Белинский, Герцен, Огарев или Станкевич. Но осторожный Гончаров не интересовался этими происшествиями в жизни Московского университета начала 30-х годов. Вот почему он уверял в мемуарах, появившихся через 40 с лишком лет, что ему ничего не было известно «и об истории с Герценом и другими», которая «заставила начальство подтянуть университеты вообще» (IX, 132). Характерная формулировка, снимающая вину с «начальства» и перелагающая ответственность... на Герцена и его друзей!

В студенческой среде Гончаров держался обособленно; во всяком случае он не сблизился ни с одним представителем тогдашней передовой молодежи. «Перед нами, — вспоминал впоследствии Гончаров, — были Герцен и Белинский... но когда мы перешли на второй курс — их уже не было. Там были между прочим Станкевич, Константин Аксаков, Сергей Строев...» (IX, 108). Ни с одним из них Гончаров не завязал сколько-нибудь тесных сношений. Не был он знаком и с Лермонтовым, вскоре переехавшим в Петербург. Свою отчужденность от Станкевича и его кружка Гончаров объяснял тем, что он «сидел в другом конце обширной аудитории»! Нечего и говорить здесь о неудовлетворительности подобного объяснения. Гончаров, несомненно, не согласился бы с революционными призывами юношеской драмы Белинского или со смелыми высказываниями участников кружка Герцена и Огарева. Он оставался безразличным и к той новейшей философии, которую так пристально изучали в кружке13.

Из трех лет, проведенных Гончаровым в университете, наиболее плодотворным был второй по счету, 1832/33 учебный год; сам Гончаров называл его своим «золотым веком». В эту пору окончательно определилось влечение его к литературе. Отдав в свои доуниверситетские годы дань современным французским писателям, так называемой «неистовой словесности» «юной Франции» (куда входили Виктор Гюго с его романом «Бюг-Жаргаль», Жюль Жанен — автор романа «Мертвый осел или гильотинированная женщина», Евгений Сю и другие), Гончаров, однако, «быстро отрезвился от одностороннего влияния» этой словесности. Происходило это «отрезвление» по мере того, как Гончаров изучал классиков и знакомился с новейшим русским реализмом. «Непрерывным чередом» изучал он творения древних и прежде всего Гомера, произведения Данте, Сервантеса, Шекспира, Тассо. Из писателей позднейшей поры Гончаров пристально изучал «новейших эпиков» и особенно Вальтера Скотта14. Гораздо более сильным был интерес Гончарова к современной русской литературе. Как он сам писал о себе в третьем лице в автобиографии, «живее и глубже всех поэтов поражен и увлечен был Гончаров поэзией Пушкина в самую свежую и блистательную пору силы и развития великого поэта и в поклонении своем остался верен ему навсегда...» В знаменательный для него день 27 сентября 1832 г. Гончаров присутствовал при споре Пушкина с Каченовским в аудитории университета по вопросу о подлинности «Слова о полку Игореве»15. Когда он вошел, «для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. На меня, как благотворный дождь, падали строфы его созданий («Евгения Онегина», «Полтавы» и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование» (IX, 113).

Мы почти ничего не знаем о том, как протекала жизнь Гончарова за стенами университета. Потанин сообщает, впрочем, что в своих письмах к брату Гончаров описывал свое знакомство «с профессорами, которые с радушием принимали молодого человека в свои дома»16. Известно, что он любил посещать театры, и в особенности Малый театр, среди актеров которого высоко ценил М. С. Щепкина, П. С. Мочалова и других. Гончаров «знал этих старых артистов в их лучшей поре», как выразился он впоследствии в своем письме к П. Д. Боборыкину17. Особенно увлекался он — и не только как зритель — М. Д. Львовой-Синецкой, занимавшей в начале 30-х годов одно из видных мест среди актрис Малого театра. Гончаров вместе со своим тогдашним другом, Ф. А. Кони, часто бывал в доме Львовой-Синецкой18.

Введение: 1 2 3 Прим.
Глава 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
Глава 2: 1 2 3 4 5 6 7 Прим.
Глава 3: 1 2 3 4 5 6 Прим.
Глава 4: 1 2 3 4 5 6 Прим.
Глава 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Прим.
Глава 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Прим.
Глава 7: 1 2 3 4 5 6 7 Прим.
Глава 8: 1 2 3 4 5 6 Прим.
Глава 9: 1 2 3 4 Прим.
Глава 10: 1 2 3 4 5 Прим.
Глава 11: 1 2 3 4 Прим.
Глава 12: 1 2 3 Прим.


 Приглашаем посетить сайты 
Тургенев Крылов Сологуб Херасков Успенский Жуковский Фонвизин Вяземский Батюшков Гончаров